Трон Соломона. Часть 2

Джугуд и кровавый навет

«Под утро меня одолела дрема, я очнулся от того, что кто‑то стучался в дверь. Серое утро просачивалось сквозь плотно заиндевевшее окно. Я приоткрыл дверь и увидел на уровне ног («ГАЗ‑66» на высокой подвеске) простоволосую молодую женщину с закутанным в головной платок ребенком. Женщина трагическим голосом и жестами просила копеечку. Я пошарил по карманам и, ничего не найдя, развел руками. Женщина заплакала, и я (какой морок она на меня наслала?) полез во внутренний карман, где лежали выданные мне в бухгалтерии деньги, скатанные в рулон, ровно тысяча рублей. Гигантская по тем временам сумма. Я отвернулся, достал деньги, и, пока высвобождал верхний рубль, что‑то произошло, женщина тревожно вскрикнула и вскочила на подножку, как будто бы за ней кто‑то гнался. В следующее мгновение она склонилась, молниеносно выхватила у меня всю сумму и бросилась бежать. 

Сонный морок мгновенно сдуло ледяным ветром, я соскочил с подножки, бросился за воровкой, но неожиданно оказался внутри толпы цыганок — естественно, она была одной из них. Тщетно я пытался пробиться сквозь сплошной заслон тел. Они как фурии вцепились мне в волосы, в рукава и полы тулупа. Я что было мочи закричал: «Держи воровку!» В этот момент какая‑то немолодая цыганка выпростала отвислую грудь в синих прожилках и, сдавив ее, метко брызнула мне в глаза молоком. Я стал беспомощно протирать глаза, и в это мгновение услышал где‑то рядом зычный мужской голос: «У, бисово отродье!» Толпа фурий мгновенно схлынула. Усатый «запорожец», который ночью грелся вместе с нами у костра, вел ко мне пойманную и жалкую воровку. Ребенка у нее на руках не было.
— Вона?
Я кивнул.
— Отдай парню гроши! — грозно сказал «запорожец».
— Я не брала, не брала, у меня нет денег, — запричитала воровка.
— А вот мы тебе зараз раздягнем тай побачим. Пийдэш до табору голая, — не шутя сказал парень.
Воровка сверкнула глазами, полезла за пазуху и вытащила деньги.
— У‑у! — злобно сказал парень, занося над ней огромную ладонь, но не ударил, отпустил. А потом обреченно сказал:
— Та тут такэ робится.И, махнув рукой, пошел к своей машине.
Эргеш все проспал, я не рассказал ему о происшествии, но про себя решил: больше в машине не ночуем.

В Ульяновске мы воссоединились с Рахматжаном, который тоже переночевал в крытом брезентом и неутепленном «уазике». В Засвияжском районе, где находился автозавод, ни в одной гостинице мест не было, как не было их и в любой другой части города. Все номера занимали «толкачи» — кровеносные сосуды социалистической кооперации. Они приезжали со всех концов необъятной страны, чтобы протолкнуть получение дефицитной продукции. Подобная же ситуация ожидала нас практически во всех городах Урала и Казахстана, где мы предполагали переночевать. Предварительной брони у нас не было, а командировочные удостоверения Академии наук не всегда помогали: администраторы и дежурные гостиниц с большим подозрением смотрели на нашу «академическую» группу. В результате нам доставались, и это было удачей, Дома колхозника, большие нечищеные и непроветриваемые помещения, нечто среднее между стойлом и казармой, оборудованные полусотней кроватей с продавленными почти до пола панцирными сетками. Такие ночлежки существовали в большинстве городов страны, не ниже райцентра. С питанием тоже все обстояло не так просто: как‑то мне раньше не приходило в голову, что мусульманам в нашей стране сложно передвигаться за пределами своей территории проживания. Ничего, кроме свинины, нам не могли предложить ни в одной из точек советского общепита. В результате мы все (не мог же я выделяться) ели только картошку с постным маслом. Небольшое разнообразие нашим тоскливым трапезам придавал «спецпаек» Рахматжана: курага, орешки, изюм.

Мы двигались от восхода до заката, выбирая местом ночлега очередной районный центр. Утром, пока мы прогревали двигатели, Эргеш талдычил одну и ту же фразу, полную «оптимизма»:

— Машин, как человек. День человек — бар, ночь человек — джок.

Дороги были обледеневшие, а дни короткие, постоянно поднималась метель, и нам за световой день удавалось с большим трудом сделать перегон в 250–300 километров. Обозначений на трассах было мало, я боялся сбиться с пути и потерять из виду второго водителя. На всех перегонах я сидел с Эргешем, он чувствовал себя на чужой территории неуютно и менее уверенно, чем Рахматжан. Эргеш тянул заунывную песню, а я постоянно сверялся с картой и поглядывал в зеркало заднего вида: где Рахматжан? Иногда я пытался сократить дорогу, но карты «20‑километровки», которые удалось раздобыть через друзей, оказались не очень убедительны.

Большинство географических названий магией для меня не обладало: башкирские степи и однообразные города Южного Урала были отчасти знакомы, но порой приоткрывались в неожиданном ракурсе. Так, когда я ожидал телефонного разговора с домом на переговорном пункте на окраине Уфы, дверь ударом ноги распахнул парень в тулупе и монгольской шапке. Парень прошел на середину зала, мрачно сплюнул на грязный, и без того заплеванный пол, сбросил с себя тулуп и шапку, потоптал их ногами и втащил внутрь мопед. После этого он завел мопед, наполнив все помещение треском и сизым вонючим дымом, сделал несколько кругов по залу, переехал пару раз через тулуп и, поддав газу, выскочил в закрытую дверь, едва не вынеся ее напрочь. Мопед загрохотал по ступеням, подумалось — разбился в хлам, но парень вернулся, слегка пошатываясь, молча напялил на себя грязный тулуп и шапку и удалился. Что это было, сказать трудно. Публика — десятка два местных жителей, ожидавших своей очереди, и телефонистка с полным безразличием отнеслись к этому перформансу.

Однако большинство дней начиналось и заканчивалось однообразно. Вечерами, во время ужина, мы молча жевали картошку с курагой, перекидывались несколькими словами, я обозначал на карте наш следующий пункт ночевки, и мы шли спать. Лица моих сотоварищей напоминали идолов — ничего не выражали и не менялись. Сложно обмениваться впечатлениями с идолами. Правду сказать, и сам зрительный ряд не вызывал желания артикулировать, даже давно задуманную «очную ставку» с Рахматжаном я все откладывал.

Сначала шло бесконечное «хвойное мясо» уральских лесов, затем на сотни километров простерся белесый морозный туман «целинных и залежных земель Казахстана». В какой‑то момент за туманом стали интуитивно ощущаться тревожные и неопределенные формы, туман потерял однородность и начал медленно насыщаться ржавыми, сизыми и пепельно‑черными тонами, пока я не понял, что это дымы. Дымы застилали горизонт, поднимались до неба, распространялись газовой атакой, гигантской свечой, облаком, грибом — настоящее торжество газовых форм. А внизу под дымами стояли леса труб, градирен, коксовых батарей, доменных печей (слова, знакомые со школьной скамьи, стали сами всплывать в памяти), трубопроводов, кирпичных и бетонных зданий с потекшими от кислотных дождей стенами, гигантских цистерн, гор отработанного шлака и терриконов — это была зона каменноугольных бассейнов, рудников, горнодобывающих, горнообогатительных, металлургических комбинатов и фабрик, где добывали и обогащали половину таблицы Менделеева. Этот футуристический пейзаж начался у города Темиртау и тянулся почти на полтысячи километров через Караганду до города Балхаш, расположенного на берегу озера. Перед нами лежала вывороченная наизнанку земля, где слова «котлован», «бассейн», «террикон» отлились в свою законченную зрительную форму. То, что в естественных условиях было возвышенностью, стало впадиной, заполненной ядовитого цвета водой; то, что было равниной, стало горой из отработанного шлака и породы. В центре этой измененной реальности находился славный город Караганда, в котором нам предстояла ночевка. Среди черных, присыпанных снегом исполинских терриконов и по краям заброшенных карьеров стояли покосившиеся деревянные и кирпичные домики, крытые ржавой рифленой жестью. Старый центр города, в котором мы искали гостиницу, тоже находился среди терриконов. В гостинице, просевшем на один бок каменном двухэтажном строении, дежурная, немолодая женщина с бесцветным лицом и потухшими, глубоко запавшими глазами, объяснила, что центр оказался самым «залежным», шахты находятся прямо под нами, «старый» город просто висит над пустотами и в любой момент может провалиться.

— Да чтоб уже провалился, — сказала она, — вместе со всеми нами.

Город Балхаш отличался от всех предыдущих городов только цветом отвалов, имевших бурый оттенок. Заводы, где плавили медь, буквально опоясывали это загадочное озеро, разделенное (как помнилось еще из учебника природоведения для четвертого класса) на две половины — соленую и пресноводную. Оказалось, что именно от города Балхаш начинается пресноводная часть. В Балхаше у нас была последняя остановка перед длинным и трудным участком пути, который шел вдоль самого озера, а затем, через Чу‑Илийский хребет, спускался в Чуйскую долину. Там, в центре Чуйской долины, в городе Чу, находилась ближайшая гостиница. Расстояние до нее было почти 500 километров, которое мы намеревались преодолеть за световой день. Говорили, что горы невысокие и перевалы пустяковые, но именно эта часть маршрута, южный склон гор и сама Чуйская долина представляли наиболее проблемный отрезок маршрута. Среди шоферов ходили недобрые слухи про эту знаменитую на всю страну долину, и вовсе не из‑за дикой конопли. Рассказывали о бандах, которые постоянно орудуют в этом районе, убивают шоферов и воруют машины, особенно зимой, когда туда никто из собирателей конопли не суется и никакого надзора со стороны властей нет. Одна из версий сводилась к тому, что бандиты не пришлые, а разбоем занимаются местные жители. Было ли это правдой или легендами, сказать сложно, в этих краях реальность становится зыбкой субстанцией.

Я ни о чем подобном раньше не слышал, а мои сотоварищи поставили меня перед фактом: в Балхаше надо найти подходящее сопровождение (за умеренную плату) или объединиться с кем‑то из «своих» в караван из пяти‑шести машин, чтобы совместно преодолеть маршрут. Мы в этом городе провели три дня, пока не нашли попутчиков. Было ощущение, что ошские парни не торопятся. Рахматжан каждый день с утра отправлялся на поиски попутчиков (так он говорил), а Эргеш проверял местный насвай и сравнивал его с узбекским. Сравнение было, как я понял, не в пользу казахского, в котором к тертому табаку подмешивали толченый верблюжий кизяк, а родного андижанского, замешанного на чистом курином помете. Наконец, изнывая от безделья и безотрадности окружающего культурного ландшафта, я потерял терпение и стал настаивать, чтобы мы отправились завтра утром, с попутчиками или без. Под влиянием моей настойчивости или по другой, неведомой мне причине Рахматжан в тот же день сообщил, что нашел сопровождение: машину, людей с оружием, но надо заплатить. Однако к утру все переменилось. Как выяснилось, ночью подъехали еще три машины — люди надежные, свои — узбеки: пойдем караваном, сопровождение не нужно.

Дорога вдоль Балхаша долгое время была однообразной и скучной. Озеро стояло подо льдом, берег был ровный и практически сливался с замерзшей водой. Где‑то в глубине побережья прятались бесчисленные полигоны и военные городки, дорога разветвлялась, а единственный указатель «Приозерск» вызвал ностальгическое чувство. Больше на всем пути вдоль Балхаша указателей не было, поэтому я старался держаться берега. Самым запоминающимся зрительным впечатлением оказались казахские кладбища — мазары, которые километрами тянулись вдоль берега, справа от дороги. Оптимистичности пейзажу они не добавляли, однако будоражили воображение своей обманчивой древностью. Среди этих однообразных сооружений выделялись отдельные мавзолеи, над которыми были возведены высокие конусы из сланцевого камня или сырцового кирпича. Рядом с этими сооружениями торчали длинные деревянные шесты, а в самих мавзолеях имелись окна. Я заглянул в одно из них. Там было пусто. Невысокая каменная стела была прислонена к фасаду мавзолея. В верхней части стелы был схематически процарапан силуэт того же мавзолея, а ниже шла надпись на кириллице, что, очевидно, свидетельствовало о новизне памятника, хотя он и выглядел архаично. Наши новые попутчики, узбекские шоферы, бывали в этих краях и много чего наслышались от местного населения. Пока мы несколько раз останавливались, чтобы согреться чаем, я узнал от них, что кладбища эти принадлежали разным казахским племенам или родам, которые жили в Прибалхашье, а потом были насильственно выселены с земель, отданных под военные полигоны. Как я понял с их слов, они откочевали в те горы, к которым мы приближались, но возвращались хоронить своих близких на своих родовых кладбищах. Неудивительно, если потомки изгнанных казахов теперь мстили и громили машины (если это, конечно, была правда). Было о чем задуматься… И я задумался и думал об этом весь длинный отрезок пути от Балхаша до Чуйских гор. Например, что стало с теми казахами, которые жили на гигантской территории «карагандинского архипелага», оставшегося уже позади, или как далеко был от нас тот самый «буранный полустанок», в географическом и культурном пространстве которого я вдруг оказался.

В населенный пункт Чу к вечеру мы не поспели. Подъем в горы, которые только в самый последний момент стали о себе напоминать, был пологим, но занял гораздо больше времени, чем мы рассчитывали: дорога была скользкой, и машины без цепей (цепи собирались надеть только во Фрунзе) взбирались достаточно медленно. Странные это были горы, иногда среди припорошенных снегом голых холмов выглядывали глянцевые пластины черных скал, но в целом вокруг простиралась все та же пустыня: ветер гонял через дорогу сухие шары перекати‑поля. Занялась поземка, потом поднялась метель, дорога скрылась, и, чтобы не уехать в степь, нам пришлось заночевать на дорожной полосе, буквально там, где остановились. Дежурства решили не устанавливать, было понятно, что никто не отважится выйти на разбой в такую погоду. Грелись буквально на двигателях. В нашей машине он выпирал бугром внутрь кабины, разделяя водителя и пассажира. Эргеш, экономя горючее, то включал, то выключал двигатель и, пока он не остыл, можно было дремать, прижавшись к теплому кожуху. Тем не менее заснуть не удавалась, холод закрадывался под тулуп сбоку, со стороны двери, и бил буквально под дых. Эргеш тоже не спал, он положил голову в шапке, которую никогда не снимал, на бугор двигателя и бормотал, словно ему снился страшный сон. В слабом свете приборной панели я видел, что время от времени он поднимал голову, как будто хотел что‑то сказать, но передумывал. Наконец, он решился и сказал:

— Шайтан‑мороз ходит. Знаешь? Тот год три чабана в Каракуль замерзли. В их долина шайтан‑мороз пошел.
Мне стало еще холоднее и неуютнее от того, что идол — Эргеш вдруг заговорил. Но оказалось, что это только прелюдия. Он спросил, слышал ли я про такой народ — джугуд. Я встрепенулся:
— Что вдруг? Конечно, слышал.

И тогда Эргеш рассказал мне свою ночную «страшилку». Я не берусь в точности воспроизвести русский язык Эргеша, но по содержанию и стилю это выглядело примерно так.

Есть такой народ джугуд. Они в Андижан пришли из Бухары. Узбекский народ их принял. Курбон‑байрам знаешь? Куш‑тили, богирсок‑колобки из муки делают. Барана режут. У джугуд свой праздник. Лепешка делает. Узбекский мама их праздник боится. Они (джугуд) мальчик крадут. Один мальчик украли. Мальчик искали — не нашли. Джугуд мешки с мукой вокруг этот мальчик поставил, дырку сделал — кушить давал. Курагу–урюк–узюм–орешки давал. Он стал белый, толстый. Джугуд мальчик вилкалар (вилами) проткнул, весь мука с кровью стал. Джугуд из той мука лепешка делал. Кровь узбекский мальчик нужен.

— Эргеш, — спросил я, — где ты эту историю слышал?
— Мама рассказал. В Андижан было. У нас в кишлаке джугуд не жил.
— А ты в это веришь? — спросил я

Эргеш молчал, и я чувствовал, что он пристально и непонимающе смотрит на меня в темноте своими малюсенькими глазками (я уже убедился, что он видит в темноте). Очевидно, что он не ассоциировал меня с народом джугуд, иначе бы не рассказал. Он был бесхитростный человек. Может быть, это «шайтан‑мороз» нагнал на него такой первобытный страх, что буквально вытеснил в область несвойственной ему вербальной формы это дремучее «коллективное бессознательное».

Когда рассвело, стало понятно, что дела наши плохи. Было безветрие, и вокруг расстилалась кромешная белая пелена. Тракт исчез. Мы вскипятили воду паяльной лампой, которая присоединялась к сварной треноге с трубой, заварили плиточный чай и слегка согрелись. Узбеки пили чистый чай, не подмешивая в него молоко или жир, как это делают казахи или киргизы, а на тот момент это бы нам очень сгодилось, тем более что Рахматжан обзавелся овечьим молоком. Решили двигаться. Снег был неглубокий, на полштыка лопаты, но каждый метр дороги приходилось прощупывать. На наше счастье к полудню поднялся сильный ветер, который сгонял сухой снег с тракта, и он постепенно стал обнажаться. Караван пошел. К молчаливому удивлению Эргеша я пересел в машину к Рахматжану, сказал, что теперь его машина пойдет первой, а все последуют за нами. Дорога была прямая, никаких развилок и ответвлений, можно было наконец отвлечься от карты и от разбойников и поговорить с Рахматжаном наедине на предмет волновавшей меня темы, которая теперь, после рассказа Эргеша, открылась с новой стороны. Некоторое время мы ехали молча, и я сосредоточенно думал, с чего начать. Рахматжан первым нарушил молчание: похоже, что ему давно хотелось поговорить, он‑то всю дорогу ехал один.

— Ты что, говорить разучился? — пошутил он. — С таким, как Эргеш, разучишься.
— Эргеш мне историю рассказал, — сказал я, с радостью ухватившись за подсказку.
— Уважает тебя, — ответил Рахматжан. — От Эргеша кто истории слышал?
— Хочешь, перескажу? — спросил я.
— Хоп, — сказал Рахматжан, — давай историю.
И я слово в слово пересказал Рахматжану историю Эргеша.
— Эргеш тебе такую историю рассказал?! — с видимым удивлением отозвался Рахматжан. — Он дехканин, из кишлака, темный человек. Я таких историй не знаю.
— Разве в Оше такие истории не рассказывали? — спросил я.
— Я не слышал, — сказал он.
— А в Андижане?
— Не слышал.
— А на Памире?
— Кто тебе на Памире такую историю расскажет? Там джугуд не живут.
— Мне Шабдан рассказал.
— Какой Шабдан? Памирец‑шофер?
— Он самый. Шабдан мне сказал, что от тебя слышал.
— Я? — искренне удивился Рахматжан. — Зачем мне рассказывать таджику про джугуд?
— А Шабдан сказал, что от тебя слышал, — снова повторил я. — С этой истории там все и началось.
Рахматжан приостановил машину и пристально, как будто видел меня в первый раз, посмотрел на меня:
— Хайван! Он зачем тебе рассказал? Как он знал, что ты не русский? Я сам думал, что ты русский, чушку ешь, глаза светлые.

Наверное, хитрил, сложно мне было поверить, что Рахматжан не отличает меня от славянина. Да и паспорт он мой не раз видел — билеты заказывал.

— А, это ваша повариха, — вдруг сказал он. — Люди говорили, что она таджикам давала. Это повариха на твой народ сказала, от нее Шабдан взял, а на узбека сказал, — произнес он без тени сомнения.
— Зачем? — спросил я.

Рахматжан выждал паузу и в свою очередь спросил:
— Скиталец ее зачем привез?
— Еду нам готовить, — сказал я.
— А еда у вас была? — ухмыльнулся Рахматжан редкозубой улыбкой.
Он выждал эффектную паузу и, не дождавшись ответа, добавил:
— Ваш Скиталец там с Верой свои дела делал. Через этих таджиков.
— А ты откуда знаешь? — задал я наивный вопрос.
— В Оше люди все знают, — сказал он с той же усмешкой.

Я был разочарован. Неужели все было так банально, в духе вульгарного материализма…

К ночи мы доехали до Фрунзе. Я наконец снял гостиницу с отдельным номером для себя. Можно было согреться, помыться, выспаться в тишине, без чужого храпа и запаха, на чистых простынях. Как только голова коснулась подушки, я провалился в сон и проснулся на следующее утро от громкого стука в дверь. Стучали Рахматжан с Эргешем, которые уже «все выяснили». На своей территории они, как почуявшие родную конюшню кони, рвались домой.

— Надо ехать, пока открыты перевалы, грузовики идут, — сказал Рахматжан.

На пути к их дому, в Ферганскую долину, оставалось 700 километров горной дороги через Тянь‑Шань. На наше счастье была холодная весна, в горах еще не началось таяние, и лавины пока не сходили. Эргеш поставил цепи на колеса, и в полдень мы выехали, чтобы засветло преодолеть главное препятствие — крутой и извилистый перевал Тоо‑Ашу. По дороге мы миновали единственный в тех краях двухкилометровый тоннель, темный и невентилируемый, в котором летом, как говорили, можно задохнуться от выхлопных газов. Подъем на перевал сопровождали многочисленные «памятники» — сложенные пирамидками камни, обозначающие место, где в пропасть свалилась машина, однако приключение ждало нас по ту сторону перевала, на его южной стороне. На спуске у нашего «горьковского вездехода» отвалился карданный вал. Машину занесло, ударило о скальную стенку и отбросило к пропасти. Только оказавшееся в этом месте невысокое бетонное заграждение спасло ее от падения, иначе бы мы нашего Эргеша только и видели… Повезло. И как будто кто‑то о нас специально позаботился: неподалеку, внизу, под склоном, стояла одинокая юрта, вокруг которой были видны следы жизни — пара железных бочек, бидон и большая куча овечьего кизяка, накрытая брезентом. Чуть поодаль стоял глинобитный крытый загон для скота. Загадочность ее появления заключалась в том, что на знакомом мне Алае в аналогичных условиях никто из киргизских пастухов не остался бы со скотом на зимовку. Мы до ночи провозились вокруг машины, подкладывая камни под колеса, чтобы она не рухнула вниз, и укрепляя на разных расстояниях предупредительные обозначения для других спускающихся с перевала машин. Надо было вызывать аварийную бригаду из Оша, транспортировать машину самостоятельно было невозможно. Хозяин юрты, высохший как мумия киргиз без возраста, нам в этом активно помогал. У него мы и заночевали. Он жил один, с небольшой отарой овец. В юрте был ворох цветных одеял, стояла буржуйка, он топил ее тем самым кизяком, который давал сильный жар и едкий запах. Чай был, как положено, напополам с овечьим молоком, из пиал, которые гостеприимный хозяин ополоснул при нас в щербатом тазике с темной водой, стоявшем в углу. Утром мы с Рахматжаном уехали, а Эргеш остался у киргиза дожидаться помощи — оставлять машину без присмотра было нельзя. По всей видимости, не только машину. К своему удивлению, я увидел, что из крытого брезентом кузова нашего пострадавшего «газона» Эргеш с киргизом носят какие‑то ящики и складируют их в загоне для овец.

— Что это? — спросил я у Рахматжана. — Откуда взялись ящики?!

— По дороге купил, — ответил он как о само собой разумеющемся. — Краска. Свинцовый сурик. Большой дефицит. Зачем машине пустой ехать.

Свинцовый сурик! Дух нашего бывшего снабженца Скитальца с его любимой присказкой «свежо питание» пронесся над склоном, и стало понятно, что в Балхаше мы торчали так долго из‑за этого свинцового сурика. У всех здесь были свои «дела». Мне даже показалось, что и случайная юрта была далеко не такой случайной.

Когда показался Ош с пятиглавой горой Сулейманкой, я облегченно вздохнул. Я возвращался домой: в моем дальнейшем участии водители не нуждались. В Оше уже было тепло, ранняя весна, пробивалась молодая травка, небо было высоким, открывались дальние планы со снеговыми вершинами. Я провел несколько дней на нижней базе в полном одиночестве, взбирался на Сулейманку и испытывал несказанное чувство легкости, как будто бы вышел на свободу. К этой горе, возвышавшейся на окраине города, я испытывал какие‑то родственные чувства. Сулейманка — это разговорное название, по‑настоящему она называлась Тахты Сулейман, что означало Трон Соломона. Местные узбеки и киргизы верили, что пророка Сулаймана (так говорили узбеки) или Салаймана (так говорили киргизы) переносили сюда джинны, чтобы царь смог отдохнуть от судов и войн и помолиться под сенью памирских гор.

Утром накануне отъезда под еще не проснувшимся после зимы старым тутовым деревом я увидел дядю Рахматжана. Он вместо своего обычного «иди сюда» впервые позвал меня по имени. Я перешел через узкий мостик над арыком и опустился рядом с ним на траву. Он пожал руку и подал пиалу с коньяком. Очевидно, племянник посвятил его в наши приключения:

— Рахматжан теперь занят важным делом, — сказал дядя Рахматжана.
Я вежливо осведомился:
— Каким?
Делом оказалось восстановление старой мечети на Сулейманке. В те времена это уже не было тайной, но я вновь поинтересовался:
— А что это за мечеть?
И дядя Рахматжана в первый раз на моей памяти отвлекся от своих породистых лошадей.
— Эту мечеть, — он поднял палец вверх, — построил сам великий пророк Сулейман.

Как пророк здесь оказался, дядя Рахматжана не уточнил, зато подробно изложил местную легенду о горе, которая приняла форму тела пророка: голова, грудь, руки, ноги, белоснежная чалма‑вершина, к которой совершали паломничество правоверные со всей Средней Азии. Святое место.

— А потом? — спросил я.
— А потом прислали чужих людей. Мечеть Сулеймана разрушили, с вертолета посыпали белую чалму пророка черным порошком. В священной пещере, где молился пророк, открыли ресторан. Пещера обрушилась и завалила всех посетителей.

Я вежливо слушал, хотя знал эти истории от его племянника: и про присланный властями вертолет, который то ли чем‑то посыпал горную вершину, то ли поливал ее кислотой, после чего она стала черной, и про ресторан с засыпанными посетителями. За легендами стояли подлинные события не таких уж отдаленных 1960‑х. Были очевидцы, и были факты: черная вершина горы на старых фотографиях действительно выглядела как снеговая шапка.

Улетал я из Андижана. Посадка по обыкновению задерживалась. Стюардесса уже два раза выстраивала в одну линию всех пассажиров у трапа самолета и, проходя вдоль шеренги, пересчитывала людей пальцем, поскольку количество пассажиров, мест в самолете, проданных билетов и выданных посадочных талонов не совпадало. Едкий запах топленого курдючного жира плыл над аэропортом, перебивая гарь авиационного топлива. Весенний воздух был прозрачен, и открывались невидимые в летнюю жару дали — снеговые вершины Памира и Тянь‑Шаня, магические и манящие на расстоянии. Отсюда — lechaim.ru/events/golubok/